.А дома умирал Ницше. Совсем обессиленный лежал на коврику и подвивал.Да, именно не сдыхал, а медленно и как-то по-человечески отходил из жизни. Знаешь, псы это не делают на людях. Невзирая на избыточную преданность. Понимают право на последнее одиночество.Ты без особенной надежды, но из обов”язку, еще раз подсунула миску. Сочувствие, лишь сочувствие, не любовь, не что другое, а лишь оно - понимающе и тихое. Знаешь как это произойдет? Попросится на улицу, и просто никогда больше не придет. А тело найдут разве детвора, через многие месяцы, зимой. Наверно так и будет. Но в настоящий момент Ницше никуда не просится, а лишь тычет носом в миску, виновато смотрит на тебя, мол, - понимаю, нужно, но прости. Пятится.

Дальше сосредоточении прогулки, улыбки, к невидимому співрозмовника.весь тот букет заморочок, что делает тебя таинственной и немного несчастной. Входишь в гвалт проспектов, теряешься. И там, в синей сердцевине толпы, поднимаешь голову, расправляешь спину, как балерина, шатром ярко оранжевого лепесткового взгляда стелешь всех и ни одного. Из крыш вздымаются красочные тучи птиц и купидонов. Свободные.- вздыхаешь, -.вільні. И к гортани что-то подступает.

Аж из Подголосок слышать, как стреляют на Кортумовий горе. Вот уже третий день неистово парит. Литопишеться .

На протяжении года завела на балконе еще нескольких : одного черненького с излишне согнутым клювом, сніжнобілого с красными глазами - Антрацита, и голубочек двух. Родне свыклись, и даже вечно набундючений отец, выходя покурить, закрывал двери на балкон и начинал душевные диалоги, но когда поступала мать умолкал. Докуривал молча.

Сегодня заваришь липового чая, наберешь его в термос, составишь вчетверо коцик, сгонишь к одной клетке всех. Расчешешься, забросишь заранее и сожмешь в ладони густое прядево кос, глубоко впитаешь запах его високосності. Да, маш високосные волосы. За порог ступишь под Марсельезу. Приказываешь тучам не быть, а быть солнцу. Маш солнце. Но разве удивишься?