20.07.2005 г.

Под ногами шуршали мертвые листья. Они вышли на золотистую галяву. Ясную не от солнца, а от оранжевой краски падолиста. Добраться сюда можно было только случайно и наугад. Сквозь плотные чащи запущенной части парка. Ни одна тропинка не выводила на этот пробел, из трех боков окруженную заростями зароптавших.

Он подошел к открытому краю чистини. Дальше она порывисто вытворялась. Круча срывалась наземь, к реке. Отсюда можно было увидеть мокрые крыши подола, Днепр, Труханив остров и Пишоходний городов. Но больше всего здесь было седого неба. Бесцветные влажные тучи задернули весь небосвод. Грустно и простыло.

Он стал над самым обрывом. Пораздвинул полати длинного плаща, розстібнув ширинку. Вернулся лицам к влажному небу, прищурил глаза. Задзюрчало. Облегченно вздохнул. Золотой ручеек витинався радугой и игриво цокотал по золотому ноябрьские, что вистелював склон наземь. Обильная струйка помалу стихла. Но он еще выжал несколько щедрых росянистих капель. Тщательным образом стряс капельки досуха. Застибнув штаны. Окунул руки в кармане плаща. Закрыл глаза и остался стоять неподвижно над обрывом. Прислушивался к звукам.

Днепром вниз по течению мимо Рыбацкого острова плуганився черный речной буксир с желтым дымарем. Он угрюмо тянул две йржаві баржи, нагруженные серым песком. Врасплох громыхнуло. Сильный гудок буксиру оборвал однообразный гвалт города.

Из берегу взъерошенным жмумом отголоска заорали пожарные сирены. Будто в ответ на шум баржи. Уздовж Набережно-хрещатицкой, мимо Речного вокзала, сломя голову промчала валка красных пожарных машин. Завернули за перекресток.

Где-то внизу, вероятно на улице Боричив тек, пылал старый дом. Бойко заклубочилися вверх пелехи серого дыма.

В сердце уже не пылало ничего. Ни у него, ни у нее. Все уже выгоревший. Изсередини и извне. Вроде бы тот старый дом после пожара. Оставались только опустевшие западини окон. Вероятно глаза, которые смотрят из пустоты в пустоту.

Он стоял и слушал звуки пожарных сирен. Он слушал отголосок. Ломкий отголосок сирен. И растворялся, растворялся в воспоминаниях инших земель и далеких морей.

Посреди опушки стояла древняя запущенная скамья. Эта тяжелая парковая лава очутилась здесь задолго перед тем, как они обидвоє, тогда еще со школьными портфелями, впервые ее заприметили и облюбовали. А это уже было сливе четверть века потому.